Неточные совпадения
Наконец, если и постигнет такое несчастие — страсть, так это все равно, как случается попасть на избитую, гористую, несносную дорогу, по которой и лошади падают, и седок изнемогает, а уж
родное село в виду: не надо выпускать из глаз и скорей, скорей выбираться из опасного
места…
Я пошла на речку быструю,
Избрала я
место тихое
У ракитова куста.
Села я на серый камушек,
Подперла рукой головушку,
Зарыдала, сирота!
Громко я звала родителя:
Ты приди, заступник батюшка!
Посмотри на дочь любимую…
Понапрасну я звала.
Нет великой оборонушки!
Рано гостья бесподсудная,
Бесплемянная, безродная,
Смерть
родного унесла!
Судья тоже, который только что был пред моим приходом, ездит только за зайцами, в присутственных
местах держит собак и поведения, если признаться пред вами, — конечно, для пользы отечества я должен это сделать, хотя он мне
родня и приятель, — поведения самого предосудительного.
Место это он получил чрез мужа сестры Анны, Алексея Александровича Каренина, занимавшего одно из важнейших
мест в министерстве, к которому принадлежало присутствие; но если бы Каренин не назначил своего шурина на это
место, то чрез сотню других лиц, братьев, сестер,
родных, двоюродных, дядей, теток, Стива Облонский получил бы это
место или другое подобное, тысяч в шесть жалованья, которые ему были нужны, так как дела его, несмотря на достаточное состояние жены, были расстроены.
Якуты, напротив, если и откочевывают на время в другое от своей
родной юрты
место, где лучше корм для скота, но ненадолго, и после возвращаются домой.
— Попробую, начну здесь, на
месте действия! — сказал он себе ночью, которую в последний раз проводил под
родным кровом, — и сел за письменный стол. — Хоть одну главу напишу! А потом, вдалеке, когда отодвинусь от этих лиц, от своей страсти, от всех этих драм и комедий, — картина их виднее будет издалека. Даль оденет их в лучи поэзии; я буду видеть одно чистое создание творчества, одну свою статую, без примеси реальных мелочей… Попробую!..
А ты поступишь в университет, в юридический факультет, потом служи в Петербурге, учись делу, добивайся прокурорского
места, а
родня выведет тебя в камер-юнкеры.
Собрался народ, принесли три ковриги хлеба.
Родня стала расставлять столы и покрывать скатертями. Потом принесли скамейки и ушат с водой. И все сели по
местам. Когда приехал священник, кум с кумой стали впереди, а позади стала тетка Акулина с мальчиком. Стали молиться. Потом вынули мальчика, и священник взял его и опустил в воду. Я испугался и закричал: «Дай мальчика сюда!» Но бабушка рассердилась на меня и сказала: «Молчи, а то побью».
Когда совсем смерклось, мы отправились с Кетчером. Сильно билось сердце, когда я снова увидел знакомые,
родные улицы,
места, домы, которых я не видал около четырех лет… Кузнецкий мост, Тверской бульвар… вот и дом Огарева, ему нахлобучили какой-то огромный герб, он чужой уж; в нижнем этаже, где мы так юно жили, жил портной… вот Поварская — дух занимается: в мезонине, в угловом окне, горит свечка, это ее комната, она пишет ко мне, она думает обо мне, свеча так весело горит, так мне горит.
— Мне иногда бывает страшно и до того тяжело, что я боюсь потерять голову… слишком много хорошего. Я помню, когда изгнанником я возвращался из Америки в Ниццу — когда я опять увидал родительский дом, нашел свою семью,
родных, знакомые
места, знакомых людей — я был удручен счастьем… Вы знаете, — прибавил он, обращаясь ко мне, — что и что было потом, какой ряд бедствий. Прием народа английского превзошел мои ожидания… Что же дальше? Что впереди?
По сказкам бабушки я знал, что такое мачеха, и мне была понятна эта задумчивость. Они сидели плотно друг с другом, одинаковые, точно цыплята; а я вспомнил ведьму-мачеху, которая обманом заняла
место родной матери, и пообещал им...
— Это все равно… Объявили несостоятельным и назначили конкурс, а поверенным конкурсного управления определили Половодова. Впрочем, это случилось недавно… Он меня и смазал для первого раза. Говоря проще, мне отказали от
места, а управителем Шатровских заводов назначили какого-то Павла Андреича Кочнева, то есть не какого-то, а родственника Половодова. Он женат на Шпигель,
родной сестре матери Веревкина. Теперь понял, откуда ветер дует?
Кончил он рассказом о
родном дяде Евгения Павлыча, начальнике какой-то канцелярии в Петербурге — «на видном
месте, семидесяти лет, вивер, гастроном и вообще повадливый старикашка…
Запас сведений об этих других прочих
местах оказался самым ограниченным, вернее сказать — запольские купцы ничего не знали, кроме своего
родного Заполья. Молодые купцы были бы и рады устраиваться по-новому, да не умели, а старики артачились и не хотели ничего знать. Вообще разговоров и пересудов было достаточно, а какая-то невидимая беда надвигалась все ближе и ближе.
— Тут жиды да немцы радуются, а
родному сыну да зятю и
места нет! — гаркнул Лиодор. — Пашка, валяй жидов, а я немцев молотить начну!
— Да ведь слышно, матушка, что вас по своим
местам разошлют, на родину, значит. Какие ни на есть сродники ведь тоже у каждой найдутся, они не оставят
родных, — сказал высокий, седой, сановитый ивановский фабрикант Старожилов.
То разумеет Марко Данилыч: брат братом, а свя́ты денежки хоть в одном
месте у царя деланы, а меж собой не
родня.
Хранить родство, помогать по силе возможности сродникам по тем
местам считается великой добродетелью, а на того, кто удаляется от
родных, близких ли, дальних ли, смотрят как на недоброго человека.
— Страшливый он у нас, опасливый такой, всех боится, ничего нé видя то́тчас и ревку задаст, — говорила Пелагея Филиппьевна. — А когда один не на глазах у больших, первый прокурат. Отпусти его,
родной, не то он до ночи проревет. Подь, Максимушка, ступай на свое
место.
«Надо быть, не русский, — подумал Алексей. — Вот, подумаешь, совсем чужой человек к нам заехал, а матушка русска земля до усов его кормит… А кровному своему ни
места, ни дела!.. Ишь, каково спесиво на людей он посматривает… Ишь, как перед нехристем народ шапки-то ломит!.. Эх ты, Русь православная! Заморянину —
родная мать, своим детушкам — злая мачеха!..»
Прежде ночь переночевать
места не было, а теперь, что называется, не грело, не горело, а вдруг осветило: все в
родню лезут, на житье к себе манят.
— И что ж, в самом деле, это будет, мамынька! — молвила Аграфена Петровна. — Пойдет тут у вас пированье, работникам да страннему народу столы завтра будут, а он, сердечный, один, как оглашенный какой, взаперти. Коль ему
места здесь нет, так уж в самом деле его запереть надо. Нельзя же ему с работным народом за столами сидеть, слава пойдет нехорошая. Сами-то, скажут, в хоромах пируют, а брата
родного со странним народом сажают. Неладно, мамынька, право, неладно.
Как решил я
родное Заволжье покинуть, сам с собой тогда рассуждал: «Куда ж мне теперь, безродному, приклонить бедную голову, где сыскать душевного мира и тишины, где найти успокоение помыслов и забвение всего, что было со мной?..» Решил в монастырь идти, да подальше, как можно подальше от здешних
мест.
И на пристани, и в гостинице, и на хлебной бирже прислушивается Алексей, не зайдет ли речь про какое местечко. Кой у кого даже выспрашивал, но все понапрасну. Сказывали про
места, да не такие, какого хотелось бы. Да и на те с ветру людей не брали, больше все по знакомству либо за известной порукой. А его ни едина душа по всему городу́ не знает, ровно за тридевять земель от
родной стороны он заехал. Нет доброхотов — всяк за себя, и не то что чужанина, земляка — и того всяк норовит под свой ноготь гнуть.
Потужил Сергей Андреич, что не привел его Бог поклониться сединам родительским, поплакать на иссохшей груди матери, приветить любовью сестру родимую, и поехал на старое пепелище, на
родной завод — хоть взглянуть на
места, где протекло детство его…
— Прискорбно, не поверишь, как прискорбно мне, дорогой ты мой Василий Борисыч, — говорила ему Манефа. — Ровно я гоню тебя вон из обители, ровно у меня и
места ради друга не стало. Не поскорби,
родной, сам видишь, каково наше положение. Языки-то людские, ой-ой, как злы!.. Иная со скуки да от нечего делать того наплетет, что после только ахнешь. Ни с того ни с сего насудачат… При соли хлебнется, к слову молвится, а тут и пошла писать…
Тихой радостью вспыхнула Дуня, нежный румянец по снежным ланитам потоком разлился. Дóроги были ей похвалы Аграфены Петровны. С детства любила ее, как
родную сестру, в возраст придя, стала ее всей душой уважать и каждое слово ее высоко ценила. Не сказала ни слова в ответ, но, быстро с
места поднявшись, живо, стремительно бросилась к Груне и, крепко руками обвив ее шею, молча прильнула к устам ее маленьким аленьким ротиком.
— Мое, брат,
место завсегда при мне, — отвечал Микешка. — Аль не знаешь, какой я здесь человек? Хозяйский шурин, Аксинье Захаровне брат
родной. Ты не смотри, что я в отрепье хожу… — свысока заговорил Микешка и вдруг, понизив голос и кланяясь, сказал: — Дай, Алексей Трифоныч, двугривенничек!
Обещать безусловную поддержку я не мог; но сказал, что буду рад изменить свое мнение о молодой артистке, которая, конечно, будет более на
месте на русской сцене, если она в Париже не разучилась
родному языку.
— Да куда же вы поедете? У вас нигде ни
родных, ни знакомых нет… Наконец, и деньги нужны, чтобы на новом
месте устроиться…
Не помню, у кого именно из нашей прислуги, чуть ли не у Петра, были в этих
местах родные, приезжавшие порой в наш город.
Виктор Гарин, вернувшись из Москвы, был неузнаваем: он видимо не находил себе
места в
родном Петербурге и был в каком-то чаду. С отпуском и без отпуска ездил он то и дело в Москву поклониться новому кумиру — Пальм-Швейцарской, терся в ее гостиных, в кругу ее многочисленных обожателей, видное
место среди которых стал за последнее время занимать актер Матвей Иванович Писателев. Его отличала «божественная». Злые языки шли даже далее в точном определении их отношений и этого отличия.
— И, матушка, господь с тобой. Кто же не отдавал дочерей, да и товар это не таков, чтоб на руках держать: залежится, пожалуй. Нет, по-моему, коли Мать Пресвятая Богородица благословит, так хорошо бы составить авантажную партию. Вот Софьи-то Алексеевны сынок приехал; он ведь нам доводится в дальнем свойстве; ну, да ведь нынче родных-то плохо знают, а уж особенно бедных; а должно быть, состояньице хорошее, тысячи две душ в одном
месте, имение устроенное.
Как-то не верится, что я снова в тех
местах, которые были свидетелями моего детства. Природа ли, люди ли здесь изменились, или я слишком долго вел бродячую жизнь среди иных людей и иной природы, — как бы то ни было, но я с трудом узнаю
родную окрестность.
— Как тебе сказать, мой друг! Я бы на твоем
месте продала. Конечно, кабы здесь жить… хорошенькие в твоем именье местечки есть… Вот хоть бы Филипцево… хорош, очень хорош лесок!.. Признаться сказать, и я иногда подумывала твое Чемезово купить — все-таки ты мне
родной! — ну, а пяти тысяч не дала бы! Пять тысяч — большие деньги! Ах, какие это большие деньги, мой друг! Вот кабы"Кусточки"…
— Уж не знаю, как мне и благодарить тебя, — заметила она. — Дай Бог царство небесное,
место покойное Ираиде Степановне, что оставила мне тебя в наследство, лучше ты мне
родной дочери.
— Молчать! — завизжал неистовый старик и даже привскочил на
месте. — Я все знаю!..
Родной брат на Самосадке смутьянит, а ты ему помогаешь… Может, и мочеган ты не подучал переселяться?.. Знаю, все знаю… в порошок изотру… всех законопачу в гору, а тебя первым… вышибу дурь из головы… Ежели мочегане уйдут, кто у тебя на фабрике будет работать? Ты подумал об этом… ты… ты…
— Нанял я его за трояк. Боялся доверить малому, справится ли? А Кобылин говорит: «Ручаюсь за него, как за себя!» Молодчиной малый оказался: то шагом с моим чалым, а то наметом пустит. Я ему кричу, а он и не слушает. Разговорились дорогой, и малый мне понравился. Без
места он в то время был. Я его к себе и принанял. Как
родной он мне вскоре стал.
«Мокрое
место, по которому растет ненастоящий лес» — вот картина, которую ожидал встретить взор и во избежание которой всякий старался убить время независимо от впечатлений
родной природы.
Думал я и жить и умереть тут, думал душу свою спасти, нарочно от
родных, от своих
мест бежал — и тут нет удачи.
Поселился здесь я по многим причинам: во-первых, потому что желаю кушать, а в Петербурге или в Москве этого добра не найдешь сразу; во-вторых, у меня здесь
родные, и следовательно, ими уж насижено
место и для меня.
В Тульской губернии у близких моих родственников было небольшое имение. Молодежь этой семьи деятельно работала в революции, сыновья и дочери то и дело либо сидели в тюрьмах, либо пребывали в ссылке, либо скрывались за границей, либо высылались в
родное гнездо под гласный надзор полиции. Однажды летом к одной из дочерей приехала туда погостить Вера Ивановна.
Место очень ей понравилось, и она решила тут поселиться. Ей отвели клочок земли на хуторе, отстоявшем за полторы версты от усадьбы.
Тетя Анна решила открыть учебное заведение для мальчиков и девочек.
Родные и друзья ссудили ее на это деньгами. Открыла. В учительницы были набраны не возможно лучшие, а самые несчастные, давно сидевшие без
места, В ученики столько было напринято даровых, что и богатая школа не выдержала бы. Конечно, через год-два пришлось дело прикрыть, и оно еще больше прибавило долгов.
Вздумалось ему переселиться из
родной стороны за море — вот он и стал переносить по очереди своих коршунят на новое
место.
По большей части история оканчивается тем, что через несколько часов шумное, звучное, весело населенное болото превращается в безмолвное и опустелое
место… только легко раненные или прежде пуганные кулики, отлетев на некоторое расстояние, молча сидят и дожидаются ухода истребителя, чтоб заглянуть в свое
родное гнездо…
Отуманенный этою новою жизнью я возмечтал о почестях и высшем положении и с помощью протекции моей новой
родни добился
места капитана на том же пароходе.
Двух-трех учителей, в честности которых я был убежден и потому перевел на очень ничтожные
места — и то мне поставлено в вину: говорят, что я подбираю себе шайку, тогда как я сыну бы
родному, умирай он с голоду на моих глазах, гроша бы жалованья не прибавил, если б не знал, что он полезен для службы, в которой я хочу быть, как голубь, свят и чист от всякого лицеприятия — это единственная мечта моя…
— Не по вине моей какой-нибудь, — продолжал он, — погибаю я, а что
место мое надобно было заменить господином Синицким, ее
родным братом, равно как и до сих пор еще вакантная должность бахтинского городничего исправляется другим ее родственником, о котором уже и производится дело по случаю учиненного смертоубийства его крепостною девкою над собственным своим ребенком, которого она бросила в колодезь; но им это было скрыто, потому что девка эта была его любовница.
Вторая Василиса Дмитриева, в замужестве также Есауловской станицы за казаком Григорием Федоровым, по прозванию Махичевым; да третий сын отца ее, а ей брат
родной Иван Дмитриев, по прозванию Недюжин, живет в Есауловской же станице служилым казаком и по отъезде ее в здешнее
место был при доме своем и к наряду в службу в готовности.
— У нас, господа, всякому гостю честь и
место, и моя дочь
родной отцов цыганский обычай знает; а обижаться вам нечего, потому что вы еще пока не знаете, как иной простой человек красоту и талант оценить может. На это разные примеры бывают.